Logo little

Авторы

А.А. СОКОЛОВСКИЙ: Страшно было умереть в самом конце войны

А.А. СОКОЛОВСКИЙ: «Страшно было умереть в самом конце войны»

Материал подготовили: Алексей Суроткин, Роман Корсак, Максим Бочкарев
11 марта 2012

Мы шли на встречу с человеком, который прошел всю войну, дошел до Берлина. Мы очень волновались: вдруг ему тяжело будет вспоминать военные годы? И каково было наше удивление, когда дверь открыл жизнерадостный, подвижный и очень приветливый человек! Трудно было представить, что Алексей Александрович Соколовский – живой свидетель той страшной войны, которую мы знаем лишь по фильмам и учебникам. Мы как-то сразу нашли общий язык. Он с интересом расспрашивал нас о жизни в лицее, а мы его – о фронтовой юности.

Алексей Александрович, Вы коренной керчанин?

– Я родился в Кировоградской области. А в 1930 году семья переехала в Керчь. С тех пор моя жизнь связана с этим городом. Среднюю школу №2 имени Желябова закончил в предвоенном 1940-м.

А дальше что было в планах?

– Пошел служить в армию. Осенью 1940-го в Керчи призывали ребят 1920–1921 года рождения. И я получил повестку. В начале октября укомплектовали одну из команд – 110 комсомольцев со средним образованием. Никто из нас не знал ни времени отправления, ни пункта назначения. Повестку о явке я получил за день до отправки и сразу же пришел в городской военкомат. Там уже было много народу. Целый день до вечера прошел в ожидании, а на ночь мы устроились на ночлег. На следующий день стало известно, что отправка будет через час. Вечером того же дня мы были в Джанкое.

В октябре 1940 года нас отправили на Западную Украину, в город Чертков. Запомнились частые выезды на полевые учения, а еще частые ночные тревоги и облавы – поиски бандеровцев, которых в то время в окрестностях Черткова было много. Батарея наша, численностью в 120 человек, была многонациональная: грузины, армяне, евреи, немцы, русские – и все жили очень дружно!

А где Вы встретили войну?

– Как раз в Черткове. Здесь я впервые увидел немецкий бомбардировщик, который покружил над нашей частью и улетел, обратив на себя внимание только необычной формой, раскраской и черными крестами на фюзеляже. Но уже через пять минут рев сирены в части насторожил нас: случилось что-то серьезное. А еще через некоторое время мы услышали выступление Молотова по радио...

А дальше было отступление. Наш 168-й артиллерийский полк отправили в Киев. Не раз на переходах мы испытывали панику, страх окружения. Нас преследовали немецкие самолеты, летающие на бреющем полете над самыми головами. Однажды попали под сильнейшую бомбежку большой группы немецких самолетов. Они «утюжили» нас от души! Именно тогда я потерял своего одноклассника Леню Федырко. Это была первая смерть на моих глазах. Многих товарищей я терял на войне, но эта первая потеря сильной болью врезалась в сердце. Наверное, тогда я окончательно понял, что началась настоящая, жестокая, смертельная война...

С трудом мы прорвались к Киеву, соединились с нашими огневиками на левом берегу Днепра и приняли участие в обороне города. Однако, после того как немцы переправились через Днепр, нас сняли с позиций и железнодорожными эшелонами перебросили на защиту Харькова, под город Чугуев. Это было уже в конце августа – начале сентября 1941 года. Страшными и жестокими были бои за Украину. Мы отстаивали каждый метр своей земли, дрались до последней капли крови, но враг тогда был сильнее.

Через полтора месяца нас отправили под город Казань, на станцию Юдино. Там, как тогда говорили, формировалась третья Сталинская линия обороны, то есть оборона по реке Волге. А в конце ноября – начале декабря 1941 года мы уже принимали участие в боях за столицу! Участвовали в контрнаступлении наших войск на Дмитровском шоссе и в районе канала имени Москвы. Здесь я принял настоящее боевое крещение. На огневых позициях нашего полка под Москвой я встретил новый, 1942-й, год.

В феврале нас перебросили на Волховский фронт, под станцию Спасская Полисть, где обстановка была крайне сложной, велись серьезные бои. В том же месяце наш третий артдивизион под командованием майора Ермака был брошен на усиление войск 2-й ударной армии, которая пыталась прорвать блокаду Ленинграда в районе города Любань.

Само место прорыва было очень узким – сначала до 13 километров шириной, а потом немцы его сузили до двух километров. В марте 1942 года наша армия была окружена почти полностью. Сопротивление врагу оказывали в тяжелейших условиях: в лесах и болотах, в глубоких снегах, при сильных морозах, на месте полностью уничтоженных немцами селений.

Очень скоро мы на себе почувствовали, что значит быть в окружении: не стало продовольствия и боеприпасов, некуда было эвакуировать раненых. Люди стали болеть «куриной слепотой»: от недостатка витаминов в плохо освещенных местах пропадало зрение. Особенно страдали под вечер. Можно было видеть смешные и одновременно удручающие картины, когда целая вереница «временно ослепших» солдат, державшихся за хлястики шинелей друг друга, передвигалась за передним зрячим.

Предпринимались попытки снабжать нас всем необходимым с воздуха, но это была капля в море! Наши самолеты сбрасывали продукты и боеприпасы ночью, на очень узкую полосу лесной дороги, без ориентировки, и бывало так, что грузы попадали не к нам, а к немцам.

Примерно через месяц наши войска очистили горловину прорыва, и стало легче дышать, ситуация улучшилась, мы ожили, куда-то делась «слепота»…

Здесь, в заснеженных и заболоченных лесах, четкой линии фронта не было, она еще не установилась. Как у нас, так и у немцев, были отдельные очаги сопротивления, которые постепенно соединялись друг с другом траншеями из снега.

Провоевав в таких условиях до начала мая 1942 года, наш дивизион вместе с другими частями был выведен из прорыва и отведен к основной нашей части у деревни Спасская Полисть. Нам повезло, потому что 25 июня 1942 года «коридор» прорыва окончательно был закрыт немцами, а это значит, что практически все, кто там остался, погибли.

С июня до конца сентября 1942 года мы участвовали в боях за станцию Мга и за Синявинские высоты. Здесь у селения Назия нашу часть основательно потрепали: погибло много разведчиков, связистов, наш командир батареи. И я тогда чуть не погиб под рухнувшей крышей блиндажа. Торчала только рука, по которой меня быстро обнаружили и откопали. Но контузию получил.

После окончания основных наступательных операций за Синявинские высоты нашу часть сняли с позиций и отправили в Кострому. Там были трехмесячный отдых, ремонт и переформировка. А в феврале 1943 года нас снова отправили на фронт.

Какие бои запомнились Вам больше всего?

– Бои за город Кириши на реке Волхов. Там, на нашей стороне реки, был небольшой, но очень важный немецкий плацдарм. Для нас он был как бельмо в глазу, а врагу нужен очень! Неудивительно, что дрались насмерть. В этих боях перемалывалось много техники и людских жизней. Дело дошло до того, что были исчерпаны все людские резервы. В боях стали принимать участие добровольцы соседних воинских частей, но все равно не удавалось сбросить немцев в реку и ликвидировать этот плацдарм. Город Кириши был превращен в развалины, дорогую цену мы заплатили... Но город взяли и плацдарм ликвидировали.

Потом наша часть освобождала Новгород, Псков, Юстров, а далее Прибалтику. 121-я артиллерийская бригада большой мощности (так мы стали называться в конце войны) участвовала в освобождении Риги, а затем передислоцировалась в Восточную Пруссию.

Алексей Александрович, складывается такое ощущение, что войну Вы помните в мельчайших подробностях. А какой эпизод считаете самым ярким?

– Это было в конце войны... Шли бои за город-крепость Грауденц на реке Висла. Февраль на Висле в тот год выдался теплым, река не была покрыта льдом, и мы получили задание переправиться в город на подручных средствах. Нашли полузатопленную лодку без весел и, гребя кто доской, кто прикладом, кое-как переправились. В городе шли уличные бои, в которых мы принимали участие. И, как выбили оттуда фашистов, стали возвращаться к себе в часть.

На берегу, где мы оставили лодку, решили поискать настоящие весла. Между штабелями досок и навесом, за низеньким барьером из помидорных ящиков, я в полутьме, буквально в метре от своего лица, увидел чьи-то глаза, а затем яркую огненную вспышку в лицо… С криком «ребята, немец!» я отскочил на несколько шагов к береговому скату. Под ноги мне полетела граната, и, упав, стала вертеться возле меня. Я успел скатиться вниз и тут же услышал взрыв. Надо мной полетели осколки. Выскочивший из-за штабелей человек в гражданской одежде начал стрелять из карабина. В короткой перестрелке он был убит.

Потом мы узнали, что это был агент, который готовился к внедрению в наш тыл. У него нашли документы на немецком, латышском и польском языках.

Еще долго просыпался я в страхе, увидев во сне его глаза и вспышку желтого пламени, полыхнувшего мне в лицо… К счастью, та пуля сорвала лишь родинку на правом виске. Страшно было умереть в самом конце войны...

Но мне повезло. Я дошел до Берлина и остался цел! На одной из колонн рейхстага в самом низу есть и моя подпись, выцарапанная ножом: «Соколовский (не генерал) из Керчи».

Комментарии