Logo little

Авторы

Ф.Л. ГАВРИЛОВ: Шла активная агитация против немцев, но мы не винили весь народ

Ф.Л. ГАВРИЛОВ: «Шла активная агитация против немцев, но мы не винили весь народ»

Подготовка материала: Дарья Хоришко
01 июля 2014

Федор Лаврентьевич Гаврилов – председатель совета ветеранов Симферополя. Именно к нему первым делом попадают журналисты в поисках материалов для статей. Нахмурив лохматые брови, он торжественно начинает привычный рассказ, который со временем потерял излишнюю эмоциональность и вроде бы несущественные детали. Но лишь почувствовав живой интерес к своему рассказу, он сбрасывает поволоку некоего равнодушия и вспоминает давно забытые подробности истории, которая произошла с советским студентом Федей.

Федор Лаврентьевич, как Вы узнали о том, что началась война?

– 22 июня нас, студентов техникума, вывели на городскую площадь на митинг: там и сообщили. Потом учащихся срочно распустили и отправили работать на предприятия, в колхозы. Я стал главбухом в одном из колхозов, а также исполнял там обязанности председателя. Тогда мне было 17 лет. 

На войне в 1942 году погиб мой старший брат, и я попросился добровольцем на фронт. Меня спросили тогда: «Ты комсомолец?» «Да», – говорю. – «Так вот комсомольцы так не поступают. Когда будет нужно, мы вас призовем. А пока работайте там, куда вас поставила партия».

Но долго ждать не пришлось. 7 января 1943 года меня призвали и направили во второе ленинградское военно-авиационное училище. А 27 ноября я уже был на фронте. Летал на штурмовике Ил-2. Этот самолет немцы называли «Черной смертью», а наши – «Летающим танком». Нам ставили несколько задач: во-первых, уничтожать пехоту и технику немцев; во-вторых, уничтожать переправы, чтобы противник не мог отступить; в-третьих, разбивать железнодорожные узлы, по которым передвигались поезда с вражеской техникой; вчетвертых, сбивать самолеты в том случае, если они нападают на штурмовик.

Штурмовик не бомбардировщик, поэтому мы брали с собой не более 600 кг бомб. Кроме того, у нас были ракетные установки, пушки для 123-миллиметровых снарядов и пулеметы.

Когда воевали, вы знали, что враги о вас говорят? И что о них сами думали? 

– Тогда шла активная агитация против немцев. Но мы не винили весь народ. Представьте себе, что обычного деревенского парня обмундировали и отправили воевать с врагом. Он и сам не очень понимает, почему мы враги, но верит, что это во благо отечества. Так же посылали и нас. Только мы не нападали, а защищали свою Родину. Правда, и нормы у нас были другие. Такого мародерства, как у немцев, не было. Это и понятно: они-то грабили чужие дома, чужой народ.

Вот помню, из училища недалеко от Кишинева шел наш эшелон на фронт. Остановили нас на маленькой станции: выходите, мол, из вагона, стройтесь. Построились мы. Офицер говорит, что на предыдущей станции один из наших солдат выхватил у старухи курицу. Военный комендант читает приказ: от имени Президиума Верховного Совета, за мародерство, допущенное таким-то, расстрелять. Двадцать человек из комендатуры пальнули автоматной очередью. Солдат упал. Эшелон двинулся дальше. Но все, кто был там, надолго запомнили этот день, и среди нас в мародерстве никто больше замечен не был.

А что о нас немцы говорят, мы узнали позднее. Стояли мы в городе Яссы в Румынии. По вечерам были танцы, и из сел приходили девчата к нашим офицерам. Один летчик рассказывал нам: «Танцую, – говорит – с девушкой, а она меня все по голове гладит. Старательно так, будто ищет чего-то». Он удивился, а она на ломаном русском объяснила: когда немцы пришли, они местным рассказывали, что советская армия насилует, убивает, грабит; что глаза у нас страшным огнем горят, а на голове рога растут. Вот она рога-то и искала. Оказывается, и мужчины из этих деревень, кто воевать не пошел, прятались в горах, боялись наших «рогов». А уж после этих танцев девчата их успокоили, и они с гор-то спустились.

– Федор Лаврентьевич, вспомните, пожалуйста, свой первый боевой вылет.

– Он был в первый же день, как я оказался на фронте, – 27 ноября 1943-го. Летели мы над Харьковом. Вдруг слы шим в эфире сигнал о помощи. Тонкие такие голоса: «Помогите, помогите!» Смотрим: а над средним бомбардиром девчата в самолетах сидят. Женская эскадрилья. Дым, копоть – самолет горит. А мы никак не можем им помочь. В первый раз меня так просили о помощи, а я ничего не мог сделать! Погибли девчонки. Спастись можно было только выпрыгнув с парашютом. Но бомбардировщик летел с большой скоростью: чтобы справиться с давлением и вылезти из него, нужна большая сила, которой девчатам просто не хватало. Выпрыгнуть чаще всего получалось только у радиста: им обычно был мужчина, сидящий в хвосте самолета, а штурман и летчик – девушки – вот так погибали...

А Ваш самолет сбивали?

– Дважды. Первый раз – во время Ясско-Кишиневской операции. В пять утра нас вызвали и поставили задачу уничтожить вражеские самолеты на захваченном аэродроме. Задачу выполнили блестяще, но, когда возвращались, попали под зенитный огонь. На немецкой территории было подбито несколько наших самолетов, в том числе и мой. Я кое-как дотянул до своей территории и там, в лесопосадке, мой самолет упал.

Мой друг в этом вылете попросил механика, чтобы он взял его комсомольский билет и книжку с деньгами и передал сестре, если он не вернется. Ему действительно не суждено было вернуться. Механик рассказал об этом замполиту, а тот начал кричать, махать руками: «Ну почему же ты раньше не сказал об этом?!Он же свою смерть почувствовал. Мы бы его не отпустили на вылет!». Но как можно сказать начальству о том, что ты не вернешься? У всех бывают такие мысли.

Во второй раз меня подбили под Будапештом. По какой-то причине мой товарищ вышел из строя. Он тогда в эскадрилье шел впереди меня, а тут получилось, что мы поменялись местами: я вышел вперед на его место, а он остался позади. Это стало для него роковой ошибкой, а для меня оказалось спасением. На моем месте его сбили – он погиб, а меня подбили, и пришлось совершить вынужденную посадку на своей территории, на аэродром подскока. А был февраль, непроглядной стеной шел снег, и на этом аэродроме я стоял пять дней. На пятый день прилетел замполит на абсолютно обледеневшем самолете связи Ту-2, так называемом кукурузнике. Посмотрел на меня удивленно и говорит: «А мы сообщили уже, что ты погиб». А я ему: «Как сообщили? Кому?» «Маме твоей», – говорит. Оказывается, те, кто вернулся, сообщили, что Марущак сел на вынужденную посадку, а Гаврилов, то есть я, погиб. Перепутали, значит. Мы же с Марущаком местами поменялись – вот и перепутали.

Летный состав I АЭ в г. Лугож, Румыния, 1945 г. Федор Гаврилов пятый слева в верхнем ряду

Вы сразу сообщили родным, что живы?

– Мама жила с моей сестрой, а я на сестру был в обиде и не писал. И в этот раз тоже не написал. Так до окончания войны моя мама и не узнала, что я жив.

А когда война кончилась, участникам парада, то есть нам, дали месяц отпуска, зарплату выдали, карточки пайковые, и мы все домой отправились, к родным. Мама дверь открыла и обомлела, смотрит на меня, плачет, а потом в обморок упала. А у меня с обмороками опыта мало было, я ее подхватить даже не успел. Вот и получилось маме от меня два удара. Первый – душевный, когда похоронила она меня, а второй – физический, когда головой ударилась при обмороке.

А Вы участвовали в Параде Победы?

– Да, и горжусь этим! Готовились к нему ночами: когда Москва спала, мы занимались строевой подготовкой.

Я проходил в колонне летчиков сводного полка 2-го Украинского фронта, которым командовал дважды Герой Советского Союза маршал Родион Яковлевич Малиновский. Я хорошо запомнил объезд парадных полков маршалом Жуковым и маршалом Рокоссовским.

Прозвучал четкий рапорт Рокоссовского, а затем громким эхом прокатилось «Ура!» фронтовиков в ответ на поздравления Жукова с Победой. Полки шли по Красной площади под марши сводного духового оркестра.

Колонну музыкантов замыкал особый батальон с опущенными знаменами разгромленных в боях элитных фашистских полков, дивизий и других подразделений. Никогда не забуду, как, поравнявшись с трибунами Мавзолея, воины бросали штандарты к его подножию.

Комментарии