Logo little

Авторы

М.А. КРУК: Мы сняли фашистский кормовой флаг и нашли сейф с документами

М.А. КРУК: «Мы сняли фашистский кормовой флаг и нашли сейф с документами»

Подготовка материала: Александра Рыбинкина
03 апреля 2012

О подвигах советских моряков на суше и на море в годы Великой Отечественной войны ходят легенды. Одним из таких примеров героизма и доблести является судьба моряка-подводника, капитана 1-го ранга – Михаила Александровича Крука.

Михаил Александрович, как так получилось, что Вы, будучи 17-летним пареньком, были призваны на военную службу?

– В Советском Союзе было создано семь военно-морских средних специальных школ. И несмотря на лето, когда в основном все дети в лагерях, 6 тысяч московских мальчишек подали заявления на поступление в 1-ю военно-морскую школу. Среди них был и я. Тогда проходил очень строгий отбор: из 6 тысяч можно было принять всего 520 человек. Большинство ребят не прошли медицинскую комиссию, потому что для этого требовались абсолютное здоровье и хорошая физическая подготовка. И вот 1 сентября 1940 года меня вместе с другими ребятами распределили по трем классам-ротам. Я в свои 16 лет попал во 2-ю роту. Наряду с общеобразовательными предметами мы изучали и военно-морские дисциплины. Меня сразу назначили помощником командира взвода, потому что к тому времени я уже имел звание яхтенного рулевого 1-го класса и прошел обучение в морской школе Осоавиахима. А 1 мая 1941 года наша спецшкола участвовала в последнем предвоенном параде на Красной площади. Помню, в тот день пошел сильный снег, а мы были в летней форме, ведь май на дворе.

Где и как Вы узнали о начале войны?

– Мы тогда находились на острове Валаам, на Ладожском озере, где проходили курс молодого матроса. Нас готовили для принятия присяги. В ночь с 21-го на 22 июня я дежурил на сторожевой вышке и на финском берегу увидел пожар, но не придал этому большого значения. Нам говорили, что обстановка очень напряженная и в любую минуту может начаться война, но никто не ожидал такого развития событий. А в воскресенье, 22 июня, мы пошли в кино, смотрели кинофильм «Девушка с того берега». И только закончился фильм, как услышали сигнал боевой тревоги. На построении полковник объявил нам, что в пять утра фашисты, нарушив пакт о ненападении, начали войну. Перед нами тогда была поставлена задача: эвакуировать людей и боевую технику с острова Валаам. На нем находилось множество подразделений и основной госпиталь. И мы под налетами немецкой авиации переправляли с острова Валаам все на Большую землю, в эшелоны. И, когда уже немцы прорывались к Карельскому Перешейку, мы последними отходили к Ленинграду.

Если я правильно поняла, войну Вы встретили уже будучи кадровым военным. Так где начался Ваш боевой путь?

– Из Ленинграда мы срочно вернулись в Москву. По указу Верховного Главнокомандующего было сформировано 25 морских стрелковых бригад, которые состояли из 40 тысяч моряков. Когда под Москвой сложилось трудное положение, семь бригад были направлены туда. Наша 75-я бригада в основном была сформирована из курсантов военно-морских училищ Ленинграда и Севастополя. В мое отделение также были направлены и уже довольно взрослые мужчины из сибиряков-охотников, от 25 до 40 лет, в то время как мне было неполных 18.

Значит, несмотря на Ваше морское образование, боевое крещение Вы получили не на море, а на подступах к Москве?

– Да, наша бригада находилась тогда северо-восточнее Старой Руссы. И, помню, совершали мы очень тяжелый переход: в 30-градусный мороз, в сильные метели, шли во всем обмундировании и с орудиями 150 километров в снегу по колено, чтобы занять выделенную нам позицию напротив 16-й немецкой армии. Наша линия обороны растянулись тогда на несколько десятков километров, и нужно сказать, что ни на шаг моряки не отступили. И вот тогда в наших бригадах родилась песня, которая позже стала своего рода гимном морских пехотинцев. В ней были такие слова: 

Боевые огнистые зори 

Над широкою Волгой встают.

Моряки молодые о море, 

О покинутом море поют.

Нас в пехоту сражаться послали, 

Беззаветных морских сыновей, 

Только мы бескозырки не сняли 

И не сняли тельняшки своей…

(Михаил Александрович раскрывает китель и, показывая под рубашкой тельняшку, с улыбкой добавляет: «Конечно, это не та, которую я в 41-м носил…»).

Михаил Александрович, что бы Вы могли вспомнить о тех первых днях и неделях под Москвой?

– В начале войны наше отделение совершило много рейдов, и однажды нам удалось взять в плен немецкого адъютанта, командира одного из крупных соединений 16-й армии. При нем оказались очень важные документы, которые помогли нашим командирам при планировании контрнаступления под Москвой. Помню, тогда этот немец все кричал, что он нас уничтожит.

– Вы знаете немецкий язык. Он Вам очень пригодился в годы войны?

– Я знаю и немецкий, и английский. Английский язык довольно хорошо, а по-немецки читаю и разговариваю со словарем. Немецкий мне пригодился тогда, но руки потом болели, потому что ими приходилось дополнять (смеется).

Как Вы и ваши товарищи восприняли такое молниеносное наступление врага?

– Мы ведь всегда пели такую песню: «…Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». И, конечно, то, что немцы от границы до Москвы дошли в очень короткий срок, стало для нас полнейшей неожиданностью. А после разгрома немцев под Москвой, когда были взяты Вязьма, Ржев, Солнечногорск, Скопин, мы, к сожалению, потеряли очень много людей. А сегодня из 520 моих сверстников, с кем я начинал, в живых остались лишь шесть человек.

– Михаил Александрович, но ведь война, как бы тяжело на ней ни было, это ведь не только боевые действия...

– Конечно! Знаете, для нас был праздник, когда нам привозили горячую пищу. А так в вещмешке у нас были сухари, тушенка и прессованные брикеты пшенной каши на льняном масле, которые надо в кипятке разводить. Но кипяток взять было негде, и мы пшенку так жевали. До сегодняшнего дня у меня во рту сохранился вкус этой каши. Вот основным рационом и были тушенка, сухари да выкопанная в огородах картошка, которую мы запекали в углях. Вот это вкуснота необыкновенная! (Смеется.) 

– Получается, Ваша «сухопутная кампания» прошла относительно благополучно?

– Не совсем. Осколок от мины попал мне выше колена, торчал тогда, я его и выдернул. Потом сестренка подошла, обработала рану и перевязала, сейчас только шрам остался.

А как часто Вам удавалось писать письма своим родным и близким?

– Вы знаете, дело в том, что, когда мы находились под Москвой, не до писем было. Может, раза два я маме написал, она в Москве осталась. Отец, как и я, был на войне, погиб под Вязьмой, а я тогда под Старой Руссой был, мы так и не встретились с ним. До войны он был замдиректора ВГИКа, и когда образовывались ополчения, все его студенты были направлены на формирование ополченческих полков, а у отца бронь была. Отец тогда пошел к первому секретарю московского комитета партии Щербакову, с которым они были дружны, и сказал, что хочет пойти со своими студентами. И в знаменитой Вяземской операции, в которой погибло много людей, сложил свою голову и он. Ему было сорок три года. И я до сих пор не знаю, где он похоронен.

Михаил Александрович, что есть война для Вас?

– Это философский вопрос. Для меня, война, наверное, как и для любого другого человека, это трагедия. В первую очередь трагедия. Я не знаю ни одной семьи, которую бы не затронула война, в которой бы не потеряли родных и близких. И особенно я всегда с глубочайшим уважением относился к женщинам, которые воевали.

Вы много знали таких?

– Конечно, вот Маша Галышкина – у нее было три медали «За отвагу». У женщины! Это же о чем-то говорит. Катя Демина – Герой Советского Союза. Со многими из них и после войны я встречался. Вот не зря говорят, что у войны не женское лицо. Но они ни в чем не уступали мужчинам и заслужили огромное уважение.

Что-нибудь расскажете о морских боях?

– В годы войны я совершил три боевых похода на подводной лодке «С-33». В последнем боевом походе, в марте 1944 года, мы вели артиллерийский бой с немецкой быстроходной десантной баржей (БДБ). Выпустили мы тогда порядка пятидесяти снарядов из 45-мм пушки – не тонет. Выпустили около шестидесяти снарядов из 100-мм орудия – не тонет. Уже не отвечают на наш огонь, но держатся на плаву. Тогда командир Борис Андреевич Алексеев, капитан 3-го ранга, принимает решение подойти к борту БДБ. Мы подошли: всюду на палубе лежали немцы, мы сняли фашистский кормовой флаг, забрали шесть немецких автоматов и нашли сейф с документами. Он сыграл очень важную роль, потому что в нем находились планы немецких минных постановок, которых у нас не было, и это помогло в дальнейшем наступлении наших войск и освобождении Крыма. Потом уже в училище мне вручили орден Красной Звезды за этот артиллерийский бой, командир лодки Алексеев стал Героем Советского Союза, а подводная лодка – гвардейской. Но самое интересное, что после выпуска я попал на эту лодку командиром минно-артиллерийской боевой части и служил на ней уже долго.

Какие боевые задачи были возложены на Вашу подводную лодку?

– В первую очередь, все задачи подводных лодок связаны с уничтожением надводных и подводных сил противника. Моя лодка «С-33» уничтожила одиннадцать немецких кораблей, в уничтожении трех из них я участвовал, будучи еще курсантом. Также в задачи входили высадка диверсионного десанта и разведывательные операции.


Подводная лодка С-33 на базе, город Поти, Грузия

А что собой представляет морская разведка? Как Вы получали разведданные?

– Для разведки мы использовали не только радиолокацию, была у нас и сверхбыстродействующая аппаратура (СБД). Ведь под водой я не могу радио использовать, только принимать сигнал до 15–20 метров.

Для передачи сигнала нам надо подняться к поверхности. Для связи было выделено определенное время. Например, сеанс связи четко в 16 часов, мы всплываем к поверхности и в течение пятнадцати секунд должны обеспечить контакт. Этот обмен связью сложен для подводника, но крайне необходим.

Помню, тяжелейший случай был, когда подводная лодка «Л-23» ушла в поход, атаковала немецкий конвой, доложила о проделанной операции и больше на связь не выходила. Через три месяца поисков было официально объявлено, что «Л-23» погибла. Командирами на ней были капитан 1-го ранга Крестовский и капитан 3-го ранга Фартушный... И потом всегда, когда мы проходили эти места, где, по нашим предположениям, могла затонуть «Л-23», бросали в море венок, выстраивались командой, опускали флаг и включали «Варяга».

После боевого похода, 1943 год. Михаил Крук сидит на пушке

Михаил Александрович, морские и сухопутные войска помогали друг другу?

– В обороне Москвы и в контрнаступлении под Москвой Севастополь сыграл огромную роль. По плану «Тайфун» немецкого генерального штаба, 300-тысячная армия Манштейна с огромным количеством танков и самолетов была направлена на взятие Крыма и Севастополя. Но не получилось это у немцев. 250-дневная оборона Севастополя оказала огромную помощь защитникам Москвы в дальнейшем разгроме противника. Поэтому мы всегда считаем, что города-герои Москва и Севастополь – побратимы, они связаны кровью. И главная трагичность в том, что порядка 80 тысяч наших матросов и красноармейцев остались в Крыму, когда наши корабли ушли из Севастополя, поскольку уже невозможно было входить в город. Но то, что корабли ушли на Большую землю, помогло сохранить флот для дальнейших боевых действий.

Михаил Александрович, война сама по себе – тяжелейшее испытание для человека, как физическое, так и моральное, а для подводников, наверное, это осложняется еще и замкнутым пространством, нахождением в одних и тех же условиях… Вам доводилось наблюдать случаи срывов у моряков?

– Я отвечу вам словами Героя Советского Союза, командира подводной лодки Магомеда Гаджиева: «Никто так близко не стоит к смерти, как экипаж подводной лодки. Там или все погибают, или все возвращаются с победой». И я с ним полностью согласен. Подводники – это особые люди. Я, когда подбирал себе экипаж из молодежи, с каждым беседовал лично, ведь в первую очередь важны жизненные принципы будущего подводника. Я человека по поведению сразу могу определить. Есть характерные черты, избавиться от которых очень сложно. А вообще, я не знаю ни одного случая, чтобы кто-то из подводников изменил Родине, предал товарищей.

И, конечно, главным всегда остается физическое здоровье, потому что в замкнутом пространстве подводной лодки движения очень немного, и может развиться гипотония. Помню, на атомных лодках у нас были оборудованы спортивные залы с множеством тренажеров. И потом у подводников участились сердечные приступы, потому что тренажер требует большой физической нагрузки, а организм в аморфном таком состоянии из-за отсутствия движения, что очень сильно сказывается на здоровье.

Были случаи, когда Вам, как капитану, приходилось отправлять кого-то на берег?

– Да, у меня было несколько случаев, когда я списывал на берег. Например, был у меня такой матрос, прекрасный человек, в чистоте содержал кают-компанию, но как погружаться – он бегом ко мне на центральный пост: «Товарищ командир, мы всплывем или не всплывем?». Я говорил: «Всплывем, конечно, иди, не беспокойся». Но вот он не мог привыкнуть к погружениям. Пришлось отправить его на береговую базу. Но он всегда приходил нас встречать и провожать.

А кормили вас хорошо?

– На лодках всегда хорошо кормили. Единственное что – хлеб не выпекали. А так консервы, копчености, и даже икра была.

Забавные случаи наверное тоже бывали?

– Это было уже после войны, когда я лодкой командовал... Нам положено 50 грамм вина к обеду. Бачок на пятерых. Я как-то шел по лодке, смотрю, в одном отсеке косенький матросик, в другом… Я вызываю к себе, спрашиваю: «Слушай, в чем дело?» – «Ну, товарищ командир, в бачке 250 грамм – сегодня один пьет, завтра другой…» Я тогда приказал со следующего дня вино выливать в компот. Такой компот вкусный получался! Проходит пара недель, приходит ко мне мой секретарь комсомола: «Товарищ командир, вот мы собрались с ребятами, даем вам слово – каждый будет сам за себя пить, только не надо больше в компот вино выливать». Как рукой сняло!

Михаил Александрович, какими были Ваши впечатления от немецкого военного флота?

– У немцев были очень хороший флот и прекрасно отработанные экипажи. Я встречался с немецкими противолодочными кораблями, у них уже была акустика, которой у нас не было. И если они вцепились в тебя, то очень сложно было уйти, какие только маневры мы не совершали. Немецкие подводники были неплохо подготовлены. Это был непростой противник, и шапками его не закидаешь.

Существуют ли морские приметы? Верите ли Вы в них?

– Конечно. Вот 13-го числа и в пятницу мы старались не выходить в море. Но если 13-е выпадало на пятницу, то минус на минус – получается плюс, тогда мы выходили в море. Или: чайка ходит по песку – моряку сулит тоску; чайка села в воду – жди хорошую погоду. Значит, тишь, гладь и Божья благодать. Я, в общем-то, не суеверный человек, но традиции всегда соблюдал.

Михаил Александрович, Вам снится война?

– Вы знаете, редко. Я стараюсь себя лишний раз не настраивать на этот минор. Потому что очень больно вспоминать все это. Особенно сейчас, когда я один остался, без жены. Поэтому, если что-то военное снится, я просыпаюсь и уже больше не засыпаю. Война для меня связана с огромными потерями: прежде всего близких, друзей, родственников. И это до конца жизни будет так.

Комментарии